Тренды во внешней политике Турции сквозь призму экономического сотрудничества с Узбекистаном
21 декабря 2017, 16:41 1099 просмотров

alt

Политолог Рустам Махмудов — о курсах внешней политики Анкары и их возможном влиянии на развитие экономических отношений с Ташкентом.

Новая глава в узбекско-турецких отношениях, которая открылась после государственного визита президента Узбекистана Шавката Мирзиёева в Турцию 25-26 октября 2017 года, фактически означает для нашей страны появление целого ряда новых возможностей, прежде всего, для развития национальной экономики. Наличие этих возможностей показывают три десятка соглашений, подписанных на бизнес-форуме в Стамбуле, общая стоимость которых составила $3,5 млрд. Львиная доля соглашений пришлась на проекты по созданию новой производственной инфраструктуры в области энергетики, текстильной и пищевой промышленности, производства строительных материалов, транспортно-коммуникационной сфере и т.д. Все они должны усилить уже имеющийся торгово-экономический фундамент двусторонних отношений, сформировавшийся за последнюю четверть века.

Как показывают узбекские статистические данные, взаимный товарооборот по итогам 2016 года достиг $1,2 млрд, из которых почти $710 млн — это узбекский экспорт в Турцию. Однако стороны считают, что эти цифры не отражают реального потенциала экономического сотрудничества и заявили о готовности довести товарооборот до $3-4 млрд в ближайшие годы. Вполне очевидно, что намерение увеличить товарооборот в три раза не материализуется само собой, и этот процесс будет требовать обеспечения и реализации множества условий в двусторонних отношениях, а также учета фактора соответствия озвученных намерений долгосрочным внешнеполитическим и внешнеэкономическим стратегиям Узбекистана и Турции.

Если говорить об Узбекистане, то развитие торгово-инвестиционных, производственных, банковско-финансовых связей с Турцией укладывается в общую логику либерализации, включая экономическую либерализацию, принципы которой правительство последовательно реализует в течение последнего года. Эта логика придает динамизм всей системе внутренних и внешних связей. Однако, когда речь заходит о Турции, то здесь мы также сталкиваемся с динамикой, но это динамика иного рода, которая в значительной степени вызвана специфическими причинами и недавними изменениями в турецкой внешней политике и в данном случае важно понять их природу и как они будет влиять на подходы Анкары к развитию экономических отношений с Узбекистаном.

Три тренда турецкой внешней политики

В последние годы наблюдатели отмечают как минимум три фундаментальных тренда в турецкой внешней политике.

Первый тренд — это постепенное разочарование Анкары и турецкого общества в перспективах вступления страны в Европейский Союз. Официально переговоры по данному вопросу стартовали в 2005 году, но Турция так пока и не получила долгожданного членства в ЕС. Опросы общественного мнения показывают устойчивое снижение интереса турецких граждан к этой идее. Согласно опросу, проведенному в 2014 году турецкой компанией TNS Piar, только 28% граждан страны тогда посчитали идею вступления в ЕС хорошей, в то время как 39% высказались категорически против, а 25% охарактеризовали ее ни «хорошей» и ни «плохой». В свою очередь 8% опрошенных испытали затруднение с точным ответом. Скорее всего, подобный расклад мнений был вызван затягиванием переговоров между ЕС и Турцией.

Однако после попытки государственного переворота в Турции в июле 2016 года и принятия правительством мер по стабилизации ситуации в стране, некоторые из которых не были позитивно встречены в Европейском Союзе, поддержка идеи вступления Анкары в ЕС среди турецкого населения упала еще больше. Проведенный в октябре 2017 года The Objective Research Center опрос общественного мнения, в котором участвовали респонденты из 35 провинций Турции, показал, что уже 77,3% респондентов стали с «безразличием» относиться к вступлению страны в ЕС, и только 22,7% посчитало, что вступление продолжает иметь ценность.

Не исключено, что популярность идеи вступления в ЕС в турецком обществе может еще больше упасть, причиной чего могут послужить ширящиеся противоречия между объединенной Европой и Турцией. Среди последних примеров можно упомянуть принятую в июле 2017 года резолюцию Европейского парламента с призывов к странам ЕС и Еврокомиссии приостановить переговоры по вступлению Анкары в ЕС. Парламентариев не устроили предложенные поправки к турецкой конституции, которые, по их мнению, не соответствуют основополагающим принципам разделения властей и не обеспечивают достаточных сдержек и противовесов. 

Ранее в апреле Парламентская Ассамблея Совета Европы большинством голосов приняла решение за возвращение процедуры мониторинга обязательств Турции перед ПАСЕ, что стало шагом назад в отношениях, так как Анкара находилась в стадии в постмониторинга с 2004 года. В свою очередь, Турция решила сократить взносы в ПАСЕ, о чем заявил 2 ноября 2017 года глава МИД Мевлют Чавушоглу.

Общественное мнение в ведущих европейских странах также высказывается против вступления Турции в ЕС. Исследование, сделанное по заказу «Европейской Народной Партии», показало, что в среднем 77% европейцев не поддерживают эту идею. Наиболее высокие показатели зафиксированы в Германии — 86%, и, скорее всего, это стало реакцией на дипломатическую пикировку между Берлином и Анкарой. Второй показатель был зафиксирован в Нидерландах — 84%, а самый низкий в Испании — 60%. 

Вторым трендом в турецкой политике можно считать определенное дистанцирование Анкары от Вашингтона, хотя в прежние годы представить это было весьма сложно. В американо-турецких отношениях сегодня присутствуют два основных раздражителя. Прежде всего, это нежелание США экстрадировать Фетхуллаха Гюлена, которого в Турции называют главным вдохновителем попытки госпереворота 2016 года. Гюлен с 1999 года проживает в Пенсильвании. Американская сторона считает, что разрешение этого вопроса потребует, прежде всего, предоставления Анкарой прямых доказательств вины Гюлена. Кроме того, особенности политической системы США с ее верховенством права требуют тщательных предварительных разбирательств, на основании которых и принимаются решения о выдаче тех или иных лиц. Учитывая позиции сторон, многие эксперты рассматривают сложившуюся ситуацию как тупиковую, выхода из которой пока не просматривается.

Еще одним раздражителем в американо-турецких отношениях является тесное сотрудничество США с сирийскими курдами. Для Анкары курдская тема представляется очень чувствительной, учитывая, что она сталкивается с проявления курдского сепаратизма. Поэтому турецкое руководство болезненно воспринимает поставки американского вооружения силам самообороны сирийских курдов (YPG), которые, по данным Анкары, тесно связаны с группировкой «Рабочая партия Курдистана» (РПК), признанной террористической в Турции и США. По турецким данным, часть оружия, которое США передает YPG, попадает в руки РПК. Однако и в данном случае пока сложно представить, что США в ближайшее время откажутся от сотрудничества с сирийским курдами, так как они представляют собой один из ключевых инструментов политики США в Сирии.

На указанные два раздражителя накладывается целый ряд событий последнего времени, которые усугубляют не совсем благоприятную атмосферу в американо-турецких отношениях. К ним можно отнести взаимную приостановку выдачи неиммиграционных виз в октябре текущего года, идущее судебное разбирательство в штате Нью-Йорк по поводу участия некоторых турецких бизнесменов и чиновников в финансовых схемах, помогавших Ирану обходить санкции США, намерение Анкары купить у России ЗРК С-400, что вызывает недовольство Вашингтона, а также сотрудничество Турции с Россией и Ираном по сирийской проблеме.

Сложные тренды на европейском и американском направлении постепенно усиливают третий тренд в политике Турции. От экспертов можно часто слышать в этой связи термин «неосманизм», хотя сами турецкие политические деятели избегают его употребления. Обычно под ним понимают курс на возрождение былой славы Османского султаната, в состав которого входили территории Ближнего Востока, Северной Африки и Балкан, а также отход от идеологии «Кемализма», однако, на наш взгляд, это несколько однобокий подход.

Третий тренд в турецкой политике нужно рассматривать, прежде всего, под углом смены принципов глобального устройства, а именно перехода мира от однополярной к многополярной системе координат. Анкара в этом переходе претендует на статус отдельного центра влияния, опираясь на ряд интеллектуальных концептов, которые образуют гибридную конструкцию. Ее составными элементами являются опора на ислам и исламскую общность, традицию Османского султаната, тюркскую общность, модернизацию и прагматизм. В принципе подобный гибридный характер интеллектуальных концептов характерен для многих не-западных стран в нынешнюю эпоху глобального перехода.  

Фактор диссонанса между политикой и экономикой

Все три тренда вводят турецкую внешнюю политику в период неопределенности, усиливать которую будет тот факт, что каждый из них входит в определенное противоречие с некоторыми экономическими, торговыми и технологическими реалиями.

Так, политический кризис в отношениях с ЕС входит в диссонанс со значимостью европейского рынка для Турции. По данным Европейской комиссии, в 2016 году внешнеторговый оборот Турции составил 308,2 млрд евро, из которых 179,43 млрд евро пришлись на импорт и 128,76 млрд евро – на экспорт. Таким образом, отрицательное сальдо в торговом балансе составило более 50 млрд евро.

Из данного объема экспортно-импортных операций Турции в 2016 году на ЕС пришлось 42,8% или 131,76 млрд евро. Турция импортировала товаров из 28 стран ЕС на сумму в 70 млрд евро (39% от всего импорта), в то время как турецкий экспорт в ЕС составил 61,74 млрд евро (48% от всего экспорта). В свою очередь для самого ЕС турецкий рынок также представляет значимость, учитывая, что Турция является пятым крупнейшим торговым партнером ЕС, хотя в процентном выражении на нее приходится всего 4,2% европейской внешней торговли. Турецкий рынок важен, прежде всего, для европейских производителей промышленной продукции, на которую приходится львиная доля экспорта. В то же время турецкие компании также много экспортируют в Европу своей промышленной продукции. 

Все это показывает, что экономические интересы Турции и ЕС плотно переплетены и это должно по логике подталкивать их друг к другу в политическом плане. Однако, поскольку мир находится в периоде трансформации, то зачастую политические мотивы сегодня превалируют над экономическими соображениями. Это хорошо видно на примере отношений ЕС и России, которые находятся в режиме взаимных экономических санкций из-за событий на Украине. Поэтому нельзя полностью исключать того, что политические противоречия между Анкарой и Брюсселем могут перейти при условии их дальнейшего обострения в экономическую плоскость.

Диссонанс наблюдается также во втором тренде, связанном с отношениями между Турцией и США. Хотя торговый оборот Турции с США относительно небольшой — 15,8 млрд евро или 5,1% от всей турецкой внешней торговли, но учитывая степень влияния американцев на мировую финансовую систему, значимость США во внешних торгово-экономических связях Турции представляется ничуть не меньшей, чем ЕС. Вашингтон уже неоднократно использовал свое влияние в мировой финансовой системе в политических целях, например, штрафуя банки и компании за нарушение режима американских санкций против тех или иных стран. Одним из самых резонансных примеров стало отключение Ирана в 2012 году от международной межбанковской процессинговой системы SWIFT. Принимая во внимание, как рынки чутко реагируют на политику США, некоторые экономисты напрямую связывают неоднократные случаи падения курсы турецкой лиры по отношению к доллару в текущем году именно с влиянием периодически проявляющихся сложностей в отношениях Анкары с Вашингтоном.

И, наконец, третий тренд на формирование Анкарой самостоятельного центра силы также входит в противоречие с экономикой. Как показывают примеры России и Китая, которые активно участвуют в становлении многополярного мира, любой стране, претендующей на превращение в глобальный или региональный центр силы, необходима своя торгово-экономическая, валютная и технологическая зоны влияния. Говорить о сложившейся турецкой зоне экономического влияния пока сложно, хотя в целом процесс создания идет с прицелом на Азию и Африку. Так, по состоянию на конец 2016 года, на Азию и Африку пришлось 28,8% и 8% турецкого экспорта соответственно. Крупнейшими экспортными направлениями стали Ирак ($7,6 млрд), ОАЭ ($5,4 млрд), Иран ($5 млрд), Саудовская Аравия ($3,2 млрд) и Египет ($2,7 млрд). 

Кроме этого, Анкара прилагает серьезные усилия для укрепления статуса страны как ведущего транзитера нефти, природного газа и товаров. Через турецкую территорию проходят нефтепроводы «Баку–Тбилиси–Джейхан», «Киркук–Джейхан», Южный газовый коридор для поставки азербайджанского газа в Европу, железная дорога «Баку–Тбилиси–Карс» и «Лазуритовый коридор», призванный соединить Афганистан со странами Южного Кавказа, Турцией и ЕС. Одновременно Анкара сотрудничает с Россией в рамках проекта газопровода «Турецкий поток», который сделает ее важным игроком в сложной геополитической игре по созданию новых путей экспорта российского газа в ЕС. В перспективе Турция может стать транзитной страной для экспорта иранского и израильского газа в Европу.

Таким образом, можно вполне уверенно говорить о том, что в ближайшем будущем внешняя политика Турции будет представлять одно из наиболее интересных явлений на мировой арене. Конечно, пока сложно абсолютно точно предсказать, как будут развиваться три вышеуказанных тренда, и как они будут соотноситься с экономическими реалиями, но, тем не менее, о чем можно говорить уже сегодня с достаточной степенью уверенности, так это о том, что курс Анкары на дальнейшую диверсификацию своих торгово-экономических и инвестиционных связей может быть продолжен, и одно из приоритетных вниманий будет уделяться Центральной Азии, учитывая новый внешнеполитический курс Узбекистана.  

Комментарии