Начало дебатов: состоится ли атомная энергетика в Узбекистане?
06 января 2018, 10:39 3754 просмотров

alt

Рустам Махмудов — о возможности строительства атомной электростанции в Узбекистане.

В конце декабря 2017 года прошла новость о том, что правительства Узбекистана и России подписали в Ташкенте «Соглашение о сотрудничестве в области использования атомной энергии в мирных целях». В этом документе обозначены несколько перспективных направлений совместной работы, но наибольшее внимание привлек пункт, касающийся возможности строительства АЭС в Узбекистане.  Как стало известно, российская корпорация «Росатом» предлагает на рассмотрение узбекской стороне вариант строительства двух блоков поколения «3+» ВВЭР-1200. Эта новость вполне ожидаемо вызвала довольно острые споры в узбекском сегменте интернета.

Противники строительства АЭС обосновывают свою позицию соображениями экологической безопасности. В качестве примера приводятся печально известные аварии в Чернобыле (1986 г.) и Фукусиме (2011 г.), которые причинили огромный экологический и финансово-экономический ущерб. Зона радиационного поражения от выбросов с АЭС в Чернобыле включала в себя всю Восточную и Северную Европу, частично Балканский полуостров. Более 30 лет вокруг АЭС действует 30-километровая «зона отчуждения». После аварии на АЭС «Фукусима-1» было выселено 150 тыс. человек в радиусе 50 км и создана 20-километровая зона безопасности. Примерно на несколько десятков лет эта зона будет непригодна для жизни и экономической активности. Для Японии авария обернулась очень чувствительными финансовыми потерями. Как прогнозируется, общие расходы на выплату компенсаций пострадавшим и ликвидацию последствий аварии составят около $189 млрд.

В этой связи противники идеи строительства АЭС в Узбекистане считают, что появление подобного объекта будет означать фактическую закладку бомбы с часовым механизмом под безопасность страны, которая итак страдает от экологических проблем, вызванных высыханием Аральского моря — крупнейшей рукотворной катастрофы XX века. Против строительства приводится аргумент нахождения Узбекистана в зоне повышенной сейсмической активности. Напомним, что авария на «Фукусиме-1» была спровоцирована землетрясением и последующим цунами, затопившим резервные дизельные генераторы, что оставило станцию без электроснабжения, необходимого для работы системы охлаждения реакторов.  Кроме того, противники не исключают риска катастрофы из-за всегда присутствующей вероятности нарушения персоналом правил эксплуатации, как это было на Чернобыльской АЭС.

Их оппоненты, выступающие за строительство АЭС в Узбекистане, указывают, что предлагаемый «Росатомом» реактор ВВЭР-1200 в силу особенностей своей конструкции исключает вероятность аварии подобной той, что была на «Фукусиме-1». Чтобы лучше представить себе его характеристики и конкурентные преимущества по сравнению с аналогами из других технологически развитых стран, сошлемся на оценки российских экспертов. Согласно им, уже введенный в эксплуатацию 6-й энергоблок Нововоронежской АЭС с реактором ВВЭР-1200 имеет две защитные оболочки вместо одной, а также пассивную систему безопасности, которая может работать без участия человека в аварийных ситуациях.

По словам эксперт-аналитика АО «ФИНАМ» Алексея Калачева, российский реактор, хотя и проигрывает в мощности ближайшему конкуренту — южнокорейскому APR-1400, запущенному в эксплуатацию в третьем блоке АЭС Shin-Kori в 2016 году, но в отличие от него обладает ловушкой расплава — специальной системой защиты АЭС на случай аварии с расплавлением ядерного топлива в реакторе. ВВЭР-1200 также обладает выгодным с точки зрения окупаемости затрат сочетанием мощности (1195,4 МВт), долгого срока службы (до 60 лет), возможностью работать 18 месяцев без перегрузки топлива и более полным «выжиганием» топливных элементов.

Сторонники появления АЭС в Узбекистане также указывают, что помимо получения стабильного источника электроэнергии, страна сможет извлечь научно-технические дивиденды в плане доступа к инновационным технологиям и системе подготовки высококвалифицированных кадров, которые ей будут крайне необходимы при вхождении в эпоху Четвертой промышленной революции.

В целом, как сторонники, так и противники строительства АЭС имеют свои весомые аргументы, и этот спор может длиться до бесконечности. Однако помимо этих двух полюсов есть и третий, который можно назвать «полюсом объективных обстоятельств», и который в конечном итоге и определит будущее узбекской энергетики и место АЭС в ней. Из всего корпуса объективных обстоятельств можно выделить два.

Первое обстоятельство — это необходимость расширения мощностей по генерации электроэнергии, без чего будет невозможно в полной мере реализовать реформы, нацеленные на дальнейшее развитие промышленного производства и переработку сырья в Узбекистане. Как прогнозируется, потребление электроэнергии в стране должно возрасти с 57 млрд кВт.ч в 2016 году до 105 млрд кВт.ч к 2030 году.

Второе объективное обстоятельство, тесно связанное с первым, заключается в том, что объемы добычи природного газа в Узбекистане вряд ли удастся серьезно нарастить в обозримой перспективе, а он является основным первичным энергоресурсом, используемым узбекскими ТЭС для производства электроэнергии. В Узбекистане на ТЭС приходится 10,6 млн из 12,3 млн кВт установленной мощности всех электростанций.  В последние годы добыча газа в стране балансирует в районе 55-62 млрд кубометров в год, из которых 10 млрд — это поставки в Китай и 4 млрд должны составить закупки «Газпрома» с 2018 года. К этому нужно добавить необходимость обеспечения газом домохозяйств, газохимической промышленности и электроэнергетики, которая в долгосрочной перспективе должна будет также снабжать энергией электромобили, производство которых растет в мире и, может быть, когда-нибудь будет начато в Узбекистане. Таким образом, если узбекская промышленность будет расти быстрыми темпами в ближайшие годы при росте благосостояния граждан, то природный газ вряд ли сможет долго тянуть на себе большую часть электроэнергетики.

Какой выход может быть из этой ситуации? Возможны четыре варианта и первый заключается в развитие альтернативных источников энергии и, прежде всего, солнечной и ветровой энергетики. Этот вариант приветствуется противниками строительства АЭС, поскольку он является наиболее экологически чистым. При этом они ссылаются на опыт Германии, где принята программа поэтапного отказа от атомной энергетики в пользу альтернативных источников энергии, доля которых в производстве электроэнергии должна быть вырасти с 35% до 80% к 2050 году. Однако насколько будет оправдано в условиях Узбекистана повторение немецкого опыта и можно ли будет сделать приоритетную ставку на ВИЭ для удовлетворения будущего спроса на электроэнергию? Пока на эти вопросы ответить сложно, так как ни одной солнечной или ветровой станции в стране еще не построено, и поэтому мы не можем оперировать какими-то серьезными эмпирическими данными.

Вторым вариантом может стать ставка на увеличение доли угля в производстве электроэнергии. Согласно «Программе развития угольной промышленности», добыча угля в Узбекистане должна быть увеличена с 4,2 млн тонн в 2016 году до 8,34 млн тонн в 2020 году и 15 млн тонн в 2030 году. Это, в свою очередь, должно позволить поднять долю угля в производстве электроэнергии с 4,2% до 20%. В принципе, имеющиеся доказанные запасы угля в 2,2 млрд тонн позволяют это сделать, но открытым остается вопрос экологического ущерба. Пример Китая показывает, что ставка на уголь может крайне негативно отразиться на экологии и здоровье граждан.

Выходом из ситуации может стать внедрение технологий Carbon capture and storage (CSS) для ТЭС, т.е. технологий улавливания, сжатия и транспортировки углекислого газа по трубопроводам до места хранения. Как показывают подобные проекты в США, для хранения выбираются выработанные нефтяные скважины и соляные купола. Однако все это стоит больших денег и затрат электроэнергии. Так, модернизация и установка оборудования для улавливания углекислого газа в объеме 1 млн тонн в год на канадской угольной электростанции Boundary Dam обошлись в $1,355 млрд, и это помимо затрат на транспортировку CO2 по трубопроводу, стоящую примерно $1 млн за километр. Поэтому, чтобы как-то отбить затрачиваемые средства, некоторые компании на Западе стали внедрять технологии Carbon capture and storage, enhanced oil recovery (CCS-EOR), которая предусматривает закачку уловленного углекислого газа в нефтяные пласты, что понижает вязкость нефти и увеличивает ее извлечение в пределах 15%.

В качестве третьего варианта в долгосрочной перспективе можно было бы рассмотреть импорт природного газа и строительство дополнительных газовых ТЭС. Ставка на импорт природного газа позволила бы избежать чрезмерного загрязнения окружающей среды. Практически все растущие экономика мира давно стали импортерами или нефти, или природного газа. Даже США, несмотря на «сланцевый бум», по-прежнему импортируют много нефти и нефтепродуктов — примерно 10 млн баррелей в день. Также можно привести пример Индонезии, которая с 1960-х годов была экспортером нефти, но в результате быстрого роста экономики и истощения месторождений была вынуждена начать ее импорт, выйдя в 2009 году из состава ОПЕК.

В нашем случае закупать газ можно было бы у Туркменистана, который обладает одними из самых крупных в мире запасов природного газа, оцениваемых в более чем 20 трлн кубометров, но у этого варианта есть как плюсы, так и минусы. Преимуществом является то, что эта страна является соседом Узбекистана, что облегчает вопрос транспортировки. В свою очередь потенциальным риском выступает не всегда гибкая переговорная позиция Туркменистана по цене, из-за чего он уже потерял российский газовый рынок. Также Туркменистан несколько раз в зимнее время останавливал поставки газа в Иран, чтобы добиться повышения цены или выплаты накопившегося у Тегерана долга. Это все в итоге вынудило иранские власти начать проекты по повышению энергетической безопасности своих северных провинций. Желая добиться от Афганистана принятия новой цены на импортируемую туркменскую электроэнергию, Ашхабад в январе 2018 году решил приостановить поставки электроэнергии в некоторые северные провинции. Позже туркменская сторона возобновила поставки, дав Кабулу месяц на обдумывание ее предложения. 

Говоря о теоретической возможности импорта природного газа, нужно отметить, что он может быть рентабельным только при растущей экономике, которая имеет средства без ущерба для себя закупать энергоресурсы. В противном случае, это превращается в проблему.    

И, наконец, четвертым вариантом бесперебойного обеспечения растущих потребностей узбекской экономики в электроэнергии может стать создание более сбалансированной структуры производства электроэнергии при одновременном повышении уровня энергоэффективности экономики в целом. Именно в этом варианте вопрос создания ядерной (атомной) энергетики приобретает особую актуальность. Очевидно, что у Узбекистана имеется серьезная диспропорция в энергетическом балансе, поскольку его ТЭС более 90% электроэнергии вырабатывают из природного газа. Нечто подобное наблюдается в Китае, только в отношении угля, однако за последние шесть лет Поднебесная заметно улучшила ситуацию.

Если в 2010 году доля угля в производстве энергии составляла 76%, то в конце 2016 году уже 65%. Это было достигнуто за счет нескольких источников. Наибольший рост отмечался в сегменте возобновляемых источников энергии (ВИЭ) — с 17 до 25%. При этом в самой структуре ВИЭ наибольшая доля пришлась на гидроэнергетику — 20% (16% в 2010 г.), ветровую энергетику — 4% (ранее 1%), и солнечные электростанции — 1% (в 2010 г. они не учитывались). Далее наиболее впечатляющий рост показала атомная энергетика — с 2% до 4%, а также природный газ — с 2% до 3%. Без изменений на уровне 3% осталась энергия, совокупно получаемая из биомассы, сжигания мусора, геотермальных источников. На фоне изменения структуры энергобаланса КНР отмечался 40-процентный рост общего производства электроэнергии в стране. Пекин не намерен на этом останавливаться, и продолжает особенно активно работать над дальнейшим развитием ВИЭ и особенно атомной энергетики, доля которой должна вырасти до 5% к 2020 году.

Бум строительства АЭС в Китае в принципе отражает наблюдаемый мировой тренд на создание новых мощностей в атомной энергетике. По данным МАГАТЭ, в 2016 году в 30 странах мира действовало около 450 ядерных реакторов и строилось еще 60. Согласно прогнозу агентства, производство электроэнергии в мировой атомной энергетики должно вырасти на 56% к 2030 году. Наибольший интерес к вопросу строительства АЭС проявляют развивающиеся страны, следуя логике диверсификации источников получения электроэнергии и обеспечения стабильной энергетической подушки для экономики. Среди них можно назвать Турцию, Египет, Судан и др. Планы по строительству новых АЭС или разрабатывают, или уже реализуют Иран, Индия и Пакистан. Параллельно с этим трендом, среди производителей и экспортеров технологий атомной энергетики развивается т.н. «постфукусимский тренд», который заключается в том, что в развитии новых технологий обязательно учитываются рисков, ранее представлявшиеся как минимальные.

Таким образом, можно сказать, что объективные обстоятельства в экономике и энергетике Узбекистана будут оказывать определенное давление, но в то же время у Узбекистана есть выбор среди вариантов стратегий развития энергетики, т.е. развивать ее с АЭС или без нее. Также есть варианты в выборе поставщиков новых технологий и знаний, как в области ВИЭ, так и атомной энергетики. Поэтому, скорее всего, вокруг энергетики Узбекистана в ближайшем будущем может развернуться довольно острая конкуренция среди крупнейших мировых технологических компаний, и в этой связи предложение «Росатома» можно рассматривать как своего рода первую ласточку.  

Комментарии
Реклама